Поскольку надежды США на завершение войны России против Украины путем переговоров тают, один из ведущих американских экспертов по национальной безопасности утверждает, что Западу следует уделить больше внимания тому, чтобы отреагировать на гибридные атаки России против европейских стран-членов НАТО, остановить Кремль и таким образом принудить Москву к переговорам.
«Возможно, если произойдет кибератака, скажем, на министерство одной из стран Балтии или на немецкий банк, нужно будет на одно утро обесточить московское метро., — говорит Питер Рау, бывший советник Командования специальных операций армии США по вопросам нетрадиционных методов ведения войны, ныне возглавляющий Центр по изучению Европы и Евразии в Институте Хадсона. — Возможно, в ответ на нарушение воздушного пространства стоит передать Украине крылатые ракеты».
«Нам необходимо искать способы восстановления политики сдерживания России, поскольку я боюсь, что в Европе этот механизм перестал работать», — добавляет он.
По мнению Рау, неспособность остановить Россию в Европе привела к «чрезвычайной ситуации», которая к тому же подталкивает союзников России — Китай, Иран и Северную Корею — к реализации собственных территориальных амбиций, не опасаясь последствий. Рау, в прошлом заместитель директора Управления стратегических инициатив при президенте Джордже Буше-младшем, не отвергает недавние попытки Белого дома наладить дипломатический диалог с Москвой, однако предупреждает, что Кремль «вряд ли заинтересован в переговорах до наступления зимы», когда суровые погодные условия сделают Украину более уязвимой.
«До окончания войны еще очень далеко», — отмечает Рау.
Это интервью, записанное 30 сентября 2026 года, до объявления президентом США Дональдом Трампом 9 октября 2026 года о сделке с Россией по дизельному топливу, было отредактировано и сокращено для большей ясности.
Кирилл Сухоцкий, Independence Avenue Media: Россия пока не готова отступить от своих максималистских требований. Что может измениться?
Питер Рау, директор Центра Европы и Евразии при Институте Хадсона:: Россия проявляет невероятное упорство, стремясь добиться своего и навязать Украине собственную волю. До сих пор Россия демонстрировала крайне низкую — я бы даже сказал, практически нулевую — гибкость в отношении своих целей в этой войне. Поэтому, на мой взгляд, позицию президента Трампа можно сравнить с поведением бульдога, намертво вцепившегося в проблему: он твердо намерен продолжать движение вперед и искать пути выхода из ситуации.
Украина и Европа поддерживают такой подход, полагая, что лишь давление способно реально принудить Россию к миру. А это подразумевает всестороннюю помощь Украине: военную, финансовую (в том числе бюджетную поддержку, которую предоставляют европейцы) и гуманитарную. Цель — создать для России настолько серьезные финансовые трудности, чтобы Путин был вынужден пойти на переговоры на условиях, далеких от его первоначальных военных целей.
IAM: Но какие именно козыри сейчас использует Белый дом в рамках этой новой дипломатической инициативы, чтобы убедить Путина пойти на такой шаг?
Рау: Думаю, отчасти дело в том, чего Украина добилась за последние месяцы и годы. Кампания ударов по объектам в глубине России — или, как называет это Зеленский, кампания «санкций дальнего действия» — вывела из строя значительную часть российской нефтехимической промышленности.
По некоторым оценкам, потери России на фронте сейчас превышают 40 тысяч человек в месяц (убитыми и ранеными). Примечательно и то — а такое, насколько я знаю, практически не имеет прецедентов, — что в российских рядах сейчас убитых больше, чем раненых. При таких темпах захват оставшейся части Донбасса на востоке Украины, на который нацелился Путин, потребует еще сотен тысяч российских жизней.
Средства Фонда национального благосостояния, от которого зависит Россия — по крайней мере, его ликвидная часть, — начинают истощаться. Аукционы по размещению внутренних облигаций проходят с трудом. К тому же у Путина есть предел возможностей по изъятию людских ресурсов из экономики для отправки на фронт. Таким образом, экономические издержки набора новых людей и контрактников, непопулярность полномасштабной мобилизации — все эти факторы давления в сочетании с санкциями, недавно одобренными Конгрессом США (посмотрим, правда, как они будут реализованы), а также уже действующими санкциями, передачей американских разведданных Украине, поставками определенных видов оружия и растущим вкладом Европы… всё это в совокупности — как комплексная поддержка Украины — должно в конечном счете привести к началу переговоров.
IAM: Однако сейчас Путин не намерен отступать и демонстрирует уверенность. Судя по всем утечкам, попавшим в западные и российские СМИ, он верит, что сможет выиграть эту войну. Так откуда у него такая уверенность?
Рау: Я с этим полностью согласен. На мой взгляд, и у Украины, и у России есть свое видение того, как одержать победу. Обе стороны полагают, что у них есть варианты — и ни одна из них не готова уступить противнику. Иными словами, Россия стремится добиться за столом переговоров того, чего не удалось достичь на фронте, тогда как Украина готова заключить прекращение огня по линии соприкосновения. Пространство для маневра между этими позициями невелико, поэтому найти решение путем переговоров будет сложно.
Поэтому я считаю, что до окончания войны еще далеко. Не думаю, что Россия — и украинцы с этим согласятся — действительно заинтересована в каких-либо переговорах до наступления зимы. Они хотят испытать Украину на прочность в зимний период, так что добиться какого-либо прогресса будет крайне трудно.
Россия считает себя более крупной и грозной силой по сравнению с Украиной. Они полагают, что если им удастся изолировать Украину и остаться с ней один на один, то они смогут измотать противника и в конечном счете навязать ему свою волю. А для этого необходимо заставить европейцев и американцев прекратить поддержку Украины.
Поэтому я расцениваю многие недавние действия России, демонстрирующие готовность к эскалации — включая гибридные атаки — как попытку отодвинуть европейцев от этого конфликта, чтобы Москва могла остаться с Киевом один на один.
IAM: Как далеко такие гибридные атаки могут зайти?
Рау: Я не думаю, что дело дойдет до того, что мы традиционно считаем обычной войной — когда танки пересекают границу и армия вторгается, скажем, в Эстонию, Латвию или Литву.
Однако я полагаю, что активность в «серой зоне» — диверсии, нарушения воздушного пространства, кибероперации, информационные атаки, заказные убийства (иногда совершаемые средь бела дня) и прочие подобные действия — усиливается и качественно меняется, переходя на новый уровень, а не просто нарастая количественно. Иными словами, сам масштаб и размах этих действий — явление новое.
Вспомним, например, случай с дроном, который Россия направила в немецкий аэропорт Лейпциг-Халле: взорвись он, огненный шар мог бы уничтожить весь самолет. Это крайне рискованные и серьезные операции со стороны России — в худшем случае они могут привести к ситуации, требующей применения статьи 4 или даже статьи 5 Устава НАТО. Поэтому я ожидаю, что Россия будет все чаще прибегать к подобным действиям — пока Запад не готов принимать ответные меры, а издержки для самой России остаются относительно низкими, — но при этом она не станет переходить черту, отделяющую их от полномасштабной обычной войны.
Кстати, я только что вернулся из Риги. Судя по беседам с тамошними официальными лицами (а подобные заявления публично делают также и представители Литвы и Эстонии), российские военные базы, расположенные по соседству с этими странами, сейчас укомплектованы лишь по минимуму. Значительная часть техники и личного состава была оттуда выведена, а новая продукция ВПК направляется на войну в Украине, а не на усиление позиций у границ стран Балтии.
Сигнал здесь таков: надо относиться к этому серьезно, надо быть готовыми действовать, но не нельзя позволить запугать себя и отказаться от поддержки Украины.
IAM: Как вы считаете, готовы ли Запад и НАТО — Европа и США — дать полномасштабный ответ России, если она решит действительно повысить ставки?
Рау: Знаете, оценивать гипотетические сценарии довольно сложно. Хочется верить, что с учетом наших обязательств по статье 5 мы бы расценили любую российскую агрессию как серьезный удар по нашим позициям на мировой арене. Возникло бы множество вопросов к надежности США как союзника, что имело бы далеко идущие последствия для нашей стратегии по всему миру. Поэтому я надеюсь, что мы — совместно с европейскими союзниками и НАТО — нашли бы способ отреагировать адекватно.
Но, возвращаясь к тому, что я уже говорил: даже в сфере гибридных атак — возьмем, к примеру, как Россия проверяет на прочность воздушное пространство Польши, запуская туда беспилотники «Гербера». Это аппараты из пенопласта и дерева, которые вполне по карману и нам с вами — они стоят всего несколько десятков тысяч долларов.
В ответ НАТО поднимает в воздух итальянские самолеты AWACS, а современные истребители сбивают эти дроны ракетами стоимостью в миллион долларов. С экономической точки зрения такая ситуация просто неприемлема. Нам приходится разворачивать миссии НАТО — вроде «Eastern Century» или «Baltic Century» в Балтийском море — для реагирования на инциденты, когда по критически важной инфраструктуре волочат ржавые якоря.
Поэтому я считаю, что в какой-то момент Западу придется задуматься о серьезных ответных мерах. Возможно, если произойдет кибератака, скажем, на министерство одной из стран Балтии или на немецкий банк, нужно будет на одно утро обесточить московское метро. Возможно, в ответ на нарушение воздушного пространства стоит передать Украине крылатые ракеты или же Западу следует содействовать переброске украинского спецназа в страны Африки, где бойцы ВСУ уже нанесли ощутимый урон таким структурам, как ЧВК «Вагнер».
Нам необходимо искать способы восстановления политики сдерживания России, поскольку я боюсь, что в Европе этот механизм перестал работать.
IAM: Но готова ли нынешняя администрация Трампа действовать столь решительно в отношении России? До сих пор подход, по-видимому, сводился к попыткам заигрывать с Путиным, чтобы склонить его к переговорам, и не провоцировать его, из опасения, что Кремль пойдет на дальнейшую эскалацию. Как вы считаете, согласился бы Трамп на более жесткие ответные меры?
Рау: На этот счет есть разные точки зрения. Некоторые — в основном политические оппоненты президента — утверждают, что он испытывает личную симпатию к Путину, и говорят о своего рода тщеславии и нарциссизме. Этим, по их мнению, и объясняется то, что, как вы выразились, он «заигрывал» с Россией.
Существует и иная точка зрения: Россия укрепила свои позиции в ключевых регионах мира и Европы, и, поскольку победить ее на фронте полностью невозможно (или же нет готовности идти на такую эскалацию конфликта, которая для этого потребовалась бы), Трамп понимает: с Путиным необходимо договариваться. Поэтому он пытается наладить отношения с человеком, в чьем распоряжении находится мощный ядерный арсенал, чтобы попытаться решить ряд актуальных вопросов.
Могу лишь опираться на официальные документы и политический курс правительства США. Когда американским чиновниками задают вопросы на эту тему, они неизменно отвечают: надо, чтобы страны-члены НАТО взяли на себя больше ответственности по финансированию обороны, — однако мы твердо привержены обязательствам по статье 5. Хочется надеяться и верить, что в случае кризиса правительство США поступит именно так. Безусловно, именно такого мнения придерживаются и многие политики на Капитолийском холме.
IAM: Удивило ли вас приглашение, направленное администрацией Трампа Владимиру Путину на саммит «Большой двадцатки» в Майами?
Рау: Не знаю, удивило ли меня это — в сфере международных отношений меня мало что может удивить. Мы уже видели участие России, например, в совещании министров финансов стран «Большой двадцатки» в Эшвилле. Меня обнадежило, что министр финансов Скотт Бессент четко дал понять своему российскому коллеге: никакой нормализации отношений не будет, пока не будет закончена эта война. Так что донести позицию до российской стороны можно и в рамках подобных форматов.
Не уверен, что я бы сам стал приглашать Путина на саммит «Большой двадцатки», проходящий на американской земле. В конце концов, этот формат предполагает поиск новых путей сотрудничества, а не просто служит площадкой для предотвращения конфликтов — скажем, для создания «горячих линий» связи на случай кризиса, снижения напряженности вокруг ядерного оружия или, например, для запуска нового этапа контроля над вооружениями (хотя сейчас об этом и речи не идет).
Но, так или иначе, президент Трамп принял именно такое решение. Запад от этого не пострадает. К тому же, на саммите «Большой двадцатки» уже присутствует Китай. Полагаю, этот формат позволяет хотя бы попытаться урегулировать споры с партнерами или обсудить ключевые проблемы. И все же главным центром многостороннего взаимодействия сегодня остается «Большая семерка», в работе которой Россия не участвует.
IAM: В прошлом году, спустя несколько месяцев после начала второго срока президентства Трампа, вы писали, что Европе следует готовиться к «перезагрузке» отношений США с Россией. Изменилось ли что-то за прошедший с тех пор год? Считаете ли вы, что США все еще могут пойти на перезагрузку отношений с Россией? И если да, то как это будет выглядеть? Или же этот вопрос уже снят с повестки дня?
Рау: Трудно представить себе полноценную «перезагрузку» отношений, пока не закончится война в Украине, — и президент США, как и другие представители его администрации, высказывался на этот счет вполне определенно. Поэтому полномасштабная нормализация — если под «перезагрузкой» понимать именно это — в нынешних условиях и при продолжающихся боевых действиях представляется маловероятной.
Каждый день с Украины приходят кадры, от которых у любого нормального человека кровь стынет в жилах. Это и разрушенные роддомы, и больницы, и жилые дома — регулярные удары по гражданским объектам. Уже только по этой причине трудно представить себе такую «перезагрузку».
Это не означает, что США не будут искать путей сотрудничества с Россией — возможно, по тем или иным конкретным вопросам, где это реально, — однако о всеобъемлющем взаимодействии речи пока не идет.
Тем не менее, я согласен с тем, что Европе необходимо готовиться к новой реальности в сфере безопасности, которая сложится после окончания войны в Украине. Благодаря своей стойкости, упорству и готовности сражаться и противостоять российской армии Украина выиграла для Европы драгоценное время: для перевооружения и подготовки, пересмотра модели развертывания сил НАТО, распределения зон ответственности и запуска новых производственных мощностей оборонной промышленности. Все эти процессы должны продолжаться и ускориться.
IAM: Насколько сильно внутренняя политика и внутриполитическая повестка дня в США могут повлиять на политику страны в отношении России и Украины — например, в контексте промежуточных выборов в Конгресс?
Рау: Это очень хороший вопрос. На него сложно ответить, поскольку в нашей системе, согласно статье II Конституции, полномочия в сфере внешней политики фактически принадлежат главнокомандующему — то есть президенту. В то же время статья I, определяющая конституционные полномочия Конгресса, наделяет законодательной властью наш парламент — Конгресс.
Если республиканцы потеряют контроль над одной или обеими палатами Конгресса — а некоторые прогнозируют именно такой сценарий, — президенту будет трудно продвигать законодательные реформы. Однако, подобно своим предшественникам, он может в большей степени сосредоточиться тогда на внешней политике, где его действия в значительной мере не зависят от Конгресса. Таким образом, как ни парадоксально, ослабление позиций президента по итогам промежуточных выборов может на самом деле усилить его влияние на международной арене.
Впрочем, судить об этом сложно. Плюс начнется президентская гонка, которая также будет играть важную роль. Кроме того, демократы наверняка захотят воспользоваться своим правом распоряжаться бюджетными средствами (а это прерогатива Конгресса), чтобы влиять, в частности, на вопросы финансирования.
Поэтому я полагаю: если демократам удастся получить контроль над Палатой представителей, повестка внутренних реформ практически сойдет на нет. Что же касается проблем во внешней политике, то Трамп сможет продолжить действовать в выбранном им ключе.
IAM: И таких проблем немало — помимо России и Украины. Есть Иран, есть Китай. Как эти геополитические вызовы и интересы национальной безопасности США могут повлиять, скажем, на политику Вашингтона в отношении Украины и России в будущем году?
Рау: Прежде всего, я твердо убежден в существовании оси «Китай — Россия — Иран — Северная Корея», действующей на всем евразийском пространстве с целью разрушения мирового порядка, созданного Америкой. Мы находимся в критической ситуации, в условиях чрезвычайного положения.
Политика сдерживания в отношении Ирана и на Ближнем Востоке не сработала. В Европе идет война — значит, и там сдерживание оказалось неэффективным. А в Южно-Китайском море — и особенно в Тайваньском проливе — сохраняется лишь хрупкий мир: китайские истребители ежедневно пересекают срединную линию, проверяя на прочность и испытывая готовность Тайваня к обороне.
Таким образом, картина угроз представляется очень суровой: между этими игроками наблюдается как минимум согласованность действий, а порой и прямое сотрудничество.
Для США это имеет серьезные последствия, поскольку неизбежно приводит к распылению ресурсов. Каждая ракета-перехватчик Patriot, выпущенная в небе над Украиной, — это минус одна единица в резерве адмирала Папаро (командующего силами США в Тихоокеанском регионе), необходимом для сдерживания Китая от попыток захвата Тайваня. То же касается и расхода боеприпасов: например, каждая ракета «Томагавк», выпущенная по целям в Иране или на Ближнем Востоке, — это минус один «Томагавк», который можно было бы продать Германии (заказавшей эти крылатые ракеты для противодействия России в Европе). Другими словами, все это создает колоссальную нагрузку на американские запасы боеприпасов и оборонно-промышленный комплекс.
С другой стороны, сдерживание — это вопрос как наличия оружия, так и наличие политической воли. Что касается воли: чем чаще Америка показывает, что она неуязвима для сокрушительного удара, что она готова противостоять России в Европе и поддерживать Украину вместе с европейскими партнерами, тем сильнее это влияет на то, как Си Цзиньпин будет оценивать решимость США отстаивать наши позиции в Тихоокеанском регионе — и тем больше страха по поводу американской военной мощи это внушает иранским аятоллам (пока они еще живы).
Так что, на мой взгляд, политическая воля играет не менее важную роль. И здесь важно продемонстрировать решимость и силу — хотя бы для того, чтобы посеять сомнения в умах тех, кто, возможно, хотел бы изменить существующий порядок, — будь то Северная Корея в Северо-Восточной Азии или Китай в Восточной Азии в целом и в западной части Тихого океана.
IAM: Вы сказали, что Европе надо задуматься о том, как будет выглядеть будущее после войны в Украине. А какой будет послевоенная Россия и с какими проблемами она столкнется?
Рау: На этот вопрос очень сложно ответить. Меня беспокоит то, что политически главная опасность Путину — в той мере, в какой она вообще существует на данный момент, — исходит не от либеральной творческой интеллигенции Санкт-Петербурга, вдохновленной русскими писателями и поэтами прошлых веков. Она исходит от непримиримых сторонников войны — не хочу называть их фашистами, но это воинствующие ультраправые националисты — которые считают, что войну надо вести, но Владимир Путин ведет ее слишком слабо и мягко.
И, знаете, чем бы ни закончилась эта война, я почти уверен, что мы не увидим — несмотря на пример Евгения Пригожина — никакого похода на Москву. Цель Украины — освобождение своей страны, даже их максимальные цели ограничиваются восстановлением границ, существовавших до 2014 года, а не наступлением на Москву. НАТО же — оборонительный альянс, и он тоже не пойдет на Москву.
Поэтому я опасаюсь, что нас ждет ситуация, напоминающая Германию межвоенного периода: Россия, сохранив территориальную целостность, будет вариться в собственном соку обиды и горечи, а вернувшиеся с фронта ветераны станут говорить, что им нанесли удар в спину и что война велась непрофессионально. В конечном счете это породит опасную политическую смесь, враждебную по отношению к Западу и пронизанную чувством ущемленности, что приведет лишь к дальнейшему росту напряженности в обществе.
Конечно, это не означает, что Путин — умеренный политик, а эти силы — ультраправые. Я считаю, что это ложная дихотомия, которую порой навязывают даже защитники российской позиции. Однако для меня это означает, что в ближайшие годы российскую политику ждет опасный поворот.
IAM: Но ведь Германия межвоенного периода в итоге ввергла мир в еще более масштабную войну. Можно ли проводить параллели с нынешней Россией? Ведь даже если Путин уйдет, а с фронта вернутся ветераны — а их будет множество, и они могут быть озлоблены и разочарованы, — не окажется ли так, что Россия без Путина будет еще больше склонна к развязыванию полномасштабной войны с Европой, чем при нем?
Рау: Вполне возможно. Но ведь Европа межвоенного периода разоружалась, тогда как нынешняя Европа, напротив, перевооружается. В конечном счете, сдерживать таких игроков, как Владимир Путин или те, кто придет ему на смену, помогают не успокоительные речи и не экономические отношения, а суровая реальность наличия военной техники и оружия.
Таким образом, Украина выигрывает для Европы время. Если Европа успеет перевооружиться, то даже при негативном развитии событий — если худшие прогнозы оправдаются — у нас будет возможность сдержать Россию. Это позволит сохранить — пусть и с оговорками — трансатлантическую экономику и тот мир, который мы обеспечили себе победой в холодной войне.
IAM: Буквально на этой неделе в своей статье вы писали, что Россия — это страна, чья мощь и влияние на самом деле ослабевают. Не превращается ли это все в «пороховую бочку» из-за этого чувства обиды и возвращения ветеранов домой? И как реагировать на эту угрозу? Ведь если эта «пороховая бочка» взорвется, последствия неизбежно ударят и по нам.
Рау: Да, я думаю, что позиции России определенно ослабевают. Я уже упоминал о ее экономических проблемах, но давайте просто посмотрим на карту: на Крайнем Севере Финляндия и Швеция теперь входят в НАТО. Полагаю, Беларусь находится под контролем России сильнее, чем когда-либо, хотя такая возможность существовала у Москвы еще со времен вмешательства в выборы 2020 года и последующих событий. Затем Украина — это, безусловно, проблема для России, чьи позиции в Черном море ослабли.
В мирном урегулировании между Арменией и Азербайджаном посредником выступили американцы — поразительный факт, если вспомнить, что Кавказ традиционно считался сферой влияния России (по крайней мере, в ее собственном понимании). Казахстан проводит многовекторную внешнюю политику. Да и баланс сил в отношениях с Китаем складывается не в пользу России. Единственная страна, с которой отношения, вероятно, кардинально улучшились, — это Северная Корея, и ее положение за последние пару лет заметно укрепилось.
Так что, на мой взгляд, Россия слабеет по всему периметру своих границ. И ей будет трудно изменить это, пока в войне с Украиной она ставит всё свое будущее на карту.
Я считаю, что нам следует, по сути, выстроить системы сдерживания России. Нужно создать трансатлантическую экономическую зону, отдавая приоритет партнерам и союзникам внутри нее и ущемляя интересы противников, — а дальше пусть события развиваются своим чередом.
Я не сторонник того, чтобы спасать Россию от ее судьбы. Я думаю, что подобные попытки только ведут к политике умиротворения или проявлению слабости, что лишь придает России сил — сил, которые она неизбежно обратит против нас самих.
Конечно, выстраивание отношений с Россией и поддержание политического диалога в той или иной форме вполне оправданы. Но те времена, когда царила эйфория вокруг Основополагающего акта Россия — НАТО и попыток встроить Россию в архитектуру европейской безопасности от Владивостока до Лиссабона, — всё это кажется мне сейчас глупостью и безнадежной затеей.
