Пока Россия практически ежедневно обрушивает на Киев шквал баллистических ракет, президенту Украины Владимиру Зеленскому пока не удается убедить западных союзников передать Украине столь необходимые ей зенитные ракеты-перехватчики для комплексов Patriot для защиты украинского неба.
«Они считают — и совершенно правы в этом, — что со стороны России в какой-то момент может возникнуть вполне реальная угроза. Поэтому они могли бы передать Украине больше ракет Patriot, — говорит Джим Таунсенд, занимавший пост заместителя помощника министра обороны по Европе и НАТО в администрации Барака Обамы. — Безусловно, это помогает сдерживать Россию. Но союзники не хотят остаться ни с чем, если через два года начнется другая война».
В июльском докладе Центра стратегических и международных исследований (CSIS) отмечалось, что запасы ракет Patriot в США сократились с 3100 единиц (до начала войны США и Израиля с Ираном) до 800 на сегодняшний день. Администрация Трампа отрицает какой-либо дефицит ракет и называет утечки информации об этом «предательством» — но при этом Белый дом очень неохотно передает эти ракеты европейским союзникам, которые, в свою очередь, не хотят истощать собственные небольшие запасы ради помощи Украине.
По данным украинской стороны, за более чем четыре года войны было использовано около 600 ракет Patriot. В марте Зеленский заявил, что в ходе первых трех дней войны с Ираном было израсходовано больше ракет, чем за все время войны в Украине.
Таунсенд пояснил Independence Avenue Media, что проблема нехватки вооружений носит более глубокий характер: это ситуация, которую можно описать как «смерть от тысячи порезов», когда несколько американских президентов подряд не уделяли должного внимания производству этих вооружений, одновременно используя их в небольших количествах в других войнах.
«Специалисты по тыловому обеспечению и другие эксперты, я уверен, понимали, что возникнут трудности с быстрым пополнением запасов вооружений на складах. Они наверняка это знали. Но я не думаю, что политики считали это приоритетной задачей, — говорит Таунсенд, сейчас являющийся экспертом в Центре новой американской безопасности (CNAS). — Когда пришло время противостоять Ирану, мы оказались к этому не готовы именно по этой причине».
В большом интервью Independence Avenue Media Таунсенд также говорит о том, как именно президент США Дональд Трамп может избежать стратегического поражения в Иране, и о перспективах новых переговоров по Украине под эгидой США.
Таунсенд также вспоминает о своей работе в администрации Обамы, где он был активным сторонником жесткого курса в отношении Москвы, хотя, по его словам, в самом Пентагоне его порой называли «динозавром холодной войны».
«Помню, как на одном из совещаний я буквально кричал на присутствующих: “Читайте газеты — они только что вторглись в Крым! Почему мы собираемся закрывать базы в Европе?”» — вспоминает он.
Это интервью, записанное 4 августа 2026 года, было отредактировано и сокращено для большей ясности.
Гленн Кейтс, главный редактор англоязычной редакции Independence Avenue Media: Давайте начнем с войны с Ираном. Прошло уже пять месяцев. Президент Трамп заявил, что Ормузский пролив должен оставаться открытым для судоходства, а Иран ни при каких обстоятельствах не должен получить ядерное оружие. Иран ответил категорическим отказом. Тегеран настаивает на введении платы за проход через пролив и заявляет, что не откажется от своей — как он ее называет — гражданской ядерной программы. Есть ли признаки того, что какая-либо из сторон готова пойти на уступки?
Джим Таунсенд, бывший заместитель помощника министра обороны по Европе и НАТО: Я бы сказал, что единственный важный фактор, который можно выделить во всей этой ситуации, — это фактор времени: Трампу поджимают сроки в преддверии промежуточных выборов в Конгресс. Если кому-то и нужно выйти из этого конфликта и забыть о нем, так это Трампу. Поэтому, как мне кажется, его позиции здесь слабее — даже если сам он считает иначе. Впрочем, с Ираном ведь не идет полноценная война с использованием армии, ситуация другая. И карты на руках у Трампа довольно слабые — разве что он решит ввести войска и развязать полномасштабную войну, но о таком сценарии мы даже думать не хотим. Так что, полагаю, Трампа поджимает время и он заинтересован в том, чтобы сесть за стол переговоров. Думаю, Иран это хорошо понимает и предпочитает просто выжидать.
IAM: На прошлой неделе газета The New York Times написала, что многие союзники США считают, что Соединенные Штаты потерпят стратегическое поражение в Иране. Согласны ли вы с такой оценкой?
Таунсенд: Стратегически, я бы сказал так: если бы мы могли выйти из этого конфликта, полностью ликвидировав ядерный потенциал Ирана и сняв этот вопрос с повестки дня — чего на данный момент мы не видим, — а также восстановив в Ормузском проливе режим свободного судоходства, то мы могли бы считать, что добились успеха: ядерная угроза устранена, а пролив функционирует беспрепятственно. В таком случае можно было бы говорить о стратегической победе, поскольку нам удалось бы ликвидировать ядерную угрозу — проблему, с которой, как все признавали, нам приходилось мириться. Однако сейчас, в случае выхода из конфликта, я не вижу особых выгод для нас. Напротив, наше положение ухудшится, если контроль над Ормузским проливом полностью перейдет к Ирану и Оману, которые станут взимать плату за проход и чинить препятствия судоходству. В такой ситуации, стратегически мы останемся ни с чем.
IAM: Но как США тогда собираются выйти из этой ситуации? Вы сказали, что Трамп хочет завершить войну до промежуточных выборов в Конгресс.
Таунсенд: Если он хочет выйти из войны до промежуточных выборов, ему придется вернуться за стол переговоров. К сожалению, ему придется вернуться к тому самому не очень хорошему меморандуму о взаимопонимании и каким-то образом выработать подход, позволяющий добиться чего-то такого, что можно было бы представить как победу. Возможно, речь пойдет о судьбе имеющегося у них урана. Или о будущем их ядерного потенциала. Или о возвращении инспекторов МАГАТЭ.
В ядерной сфере есть вопросы, по которым, возможно, удастся достичь соглашения — что-то наподобие иранской ядерной сделки, заключенной Обамой в 2018 году. И тогда можно будет заявить: «Хорошо, мы достигли своей стратегической цели», — и уйти, оставив решение проблем в проливе на усмотрение Омана и арабских стран Персидского залива.
Сочтет ли остальной мир это победой, стоившей человеческих жертв и затраченных средств? Вероятно, нет. Скажут так: вы вмешались, что-то сделали, но заплатили цену, несоразмерно высокую — гораздо выше той, что предусматривала сделка Обамы. Это не назовут великим триумфом. Но если он хочет выйти из игры и объявить о победе, сценарий будет именно таким. Если говорить о том, что можно достичь до промежуточных выборах, — то это единственная опция. Другого выхода я не вижу.
IAM: Одним из последствий войны в Иране стало обострение давних проблем в сфере производства оружия в США. И одна из самых острых проблем связана с зенитными ракетами-перехватчиками для комплексов Patriot. Украинские города подвергаются постоянным ударам российскими баллистическими ракетами — и Украина сильно нуждается в этих ракетах, но их запасы сейчас меньше, чем несколько месяцев назад. Так как же Вашингтон — еще до начала войны — оказался в такой ситуации, когда запасы критически важных вооружений могут быть столь стремительно истощены?
Таунсенд: Это отличный вопрос. Всё сводится к тому, как именно Пентагон и разные военачальники представляли себе любую будущую войну с нашим участием. Они не думали, что это будет война на истощение, а скорее война, где решающее значение имеет численное превосходство — то есть совсем не так, какой оказалась война России и Украины. Они думали, что любая война с участием Америки будет стремительной и скоротечной операция — скорее как взятие Багдада или операция «Буря в пустыне». Думаю, целыми десятилетиями господствовало убеждение, что нам не нужны огромные запасы вооружений. Мы сделаем ставку на тактику «шока и трепета». Всё закончится быстро. Это будет высокотехнологичная война, в которой наше технологическое превосходство обеспечит нам значительное преимущество в нанесении ущерба противнику.
К тому же ракеты, разработанные для такого сценария, стоили очень дорого. Поэтому создание огромных запасов на случай затяжной войны было, во-первых, непомерно дорогим удовольствием, а во-вторых, считалось излишним. Пентагон опирался на опыт прошлых войн, вроде «Бури в пустыне»: не было такого противника, которого мы не смогли бы быстро разгромить, а значит, и большие запасы не требовались. Что ж, это предположение оказалось ошибочным. История показывает, что подобные расчеты — в духе «война закончится к Рождеству» — всегда оказывались неверными. Всегда.
Помню, когда я работал в Пентагоне — это было при Обаме, я занимал должность заместителя помощника министра, — я беседовал с военачальниками, которые пытались вывести технику и вооружение из Европы. Они хотели сэкономить средства и сократить присутствие в Европе. Это было еще до событий в Крыму. Они говорили: мол, нам там это не нужно, всё необходимое есть здесь, в США, и так далее. А я твердил: ни у нас, ни у европейцев нет достаточных сил и средств, чтобы отразить масштабное российское вторжение. Но они отвечали: этого не произойдет.
Я слышал их доводы. И, отвечая на ваш вопрос: то, что мы наблюдаем сегодня, было предопределено действиями сразу нескольких президентов подряд много лет назад. В итоге мы оказались втянуты не в масштабную войну, поглотившую все наши запасы боеприпасов, а в череду мелких конфликтов — зачастую даже не наших собственных: например, конфликт Ирана и Израиля, операция против хуситов, поставки систем Patriot Украине. То есть мы не израсходовали арсенал в битве с прямым агрессором, угрожающим самим Соединенным Штатам. Мы имели дело с конфликтами, которые затрагивали нас и влияли на нас, но в которых мы не были главной стороной. И это нас обескровило. Это была гибель от тысячи порезов.
Поэтому, когда мы в конечном счете вступили в войну — совместно с Израилем против Ирана, — мы оказались совершенно не готовы к затяжным боевым действиям. Мы вступили в эту войну с тем оружием, что осталось у нас после всех этих мелких конфликтов, и не смогли оперативно восполнить запасы, израсходованные за предыдущие годы. Специалисты по тыловому обеспечению и другие эксперты, я уверен, понимали, что возникнут трудности с быстрым пополнением запасов вооружений на складах. Они наверняка это знали. Но я не думаю, что политики считали это приоритетной задачей. Деньги направлялись на другие цели, поскольку мы думали так: если уж нам придется применить это оружие, то действовать придется стремительно. Но мы расходовали его понемногу, шаг за шагом, и когда пришло время противостоять Ирану, мы оказались к этому не готовы.
IAM: Очевидно, что сейчас сложилась именно такая ситуация: Зеленский уже несколько месяцев настойчиво просит у западных союзников больше ракет-перехватчиков для систем Patriot, но, судя по всему, пока безуспешно. Можно ли сказать, что администрация Трампа и даже те союзники, у которых остались системы Patriot (пусть и в небольшом количестве), решили, что в данный момент у них просто нет ракет, которые они могли бы свободно передать даже той стране, которая держит оборону в Европе?
Таунсенд: Думаю, это именно так. У европейцев традиционно не было крупных складов оружия. Представьте себе ситуацию: вы — небольшое западное государство, на дворе мирные 1990-е или начало 2000-х, никаких угроз на горизонте. Как прийти в парламент своей страны и заявить: «Мне нужны миллиарды на закупку оружия»? Там спросят: «А где угроза?» Вы ответите: «Ну, мы не знаем, но вдруг оно понадобится». Денег на это не дадут. Поэтому изначально в Европе были очень скромные запасы. К тому же там ожидали, что в случае чего США смогут сами быстро помочь пополнить запасы оружия — как было раньше, например, во время операции в Ливии. Но потом мы начали передавать свое оружие Украине, возникла проблема с хуситами и так далее.
И теперь мы не можем обеспечить Европе пополнение запасов оружия. Мы прямо им об этом сказали: наш приоритет — восполнение собственных арсеналов, так что рассчитывать им придется только на себя. Кроме того, они считают — и совершенно правы в этом, — что со стороны России в какой-то момент может возникнуть вполне реальная угроза. Поэтому они могли бы передать Украине больше ракет Patriot. Безусловно, это помогает сдерживать Россию. Но союзники не хотят остаться ни с чем, если через два года начнется другая война. А мы знаем, что поставки Patriot занимают много времени — годы. Поэтому они будут беречь у себя то, что у них есть.
IAM: Ожидается, что в этом месяце в Украину впервые приедут спецпосланники США Стив Уиткофф и Джаред Кушнер — ранее они неоднократно бывали в Москве. Каково значение этого визита? Что он означает в контексте возможного возобновления мирных переговоров между Россией и Украиной под эгидой Вашингтона?
Таунсенд: Думаю, здесь тоже играет роль фактор времени — на горизонте как промежуточные выборы в Конгресс, так и президентские. Полагаю, республиканцы — и лично Трамп — хотят на них победить. Они хотят иметь возможность заявить, что принесли мир Украине и России, как бы этот мир ни выглядел. Поэтому Уиткоффу и Кушнеру придется столкнуться с другой ситуацией, чем та, что была в прошлом или позапрошлом году. Они увидят Украину, которая уверенно оценивает свою ситуацию на фронте и достигнутые результаты. Украина чувствует надежную поддержку со стороны Европы. И она будет менее склонна поддаваться давлению с целью уступить России — особенно в вопросе Крыма, который она практически отрезала от путей снабжения и тому подобного.
В то же время они столкнуться с Путиным, который очень болезненно воспринимает тот факт, что его дела идут уже не так успешно, как раньше. Путин остро реагирует на потери и на удары по территории России, нанесшие серьезный ущерб энергетическому сектору. В итоге он окажется в положении, когда не захочет признавать поражение. Не факт, что он видит победу уже в своих руках — хотя, возможно, и видит, — но он определенно уже не выглядит таким неуязвимым, как год или около того назад. Так что расклад сил за столом переговоров будет иным.
Что касается Уиткоффа и Кушнера, то, думаю, их первоначальной целью было надавить на Зеленского, чтобы тот уступил территории на Донбассе, позволив Путину заявить о победе и вывести войска — если, конечно, этого будет достаточно Путину, чтобы объявить о триумфе. Напоминает ситуацию с Ираном, правда? Но я считаю, что сейчас такая тактика не сработает. Зеленский ни за что не пойдет на уступки, учитывая его уверенность в способности противостоять российской армии на фронте и наносить дальнейшие удары вглубь России.
Я думаю, Уиткофф и Кушнер вновь столкнутся с двумя сторонами, не желающими вести переговоры — но при этом сторонами, чьи позиции с тех пор изменились. И тактика, которую Уиткофф и его люди могли бы применить год или два назад, здесь больше не сработает. Поэтому я не жду от этого каких-либо значимых результатов — разве что Путин действительно оказался в настолько тяжелом положении, что ищет выход. Но я не видел никаких убедительных свидетельств того, что он дошел до такой стадии.
IAM: В ходе предыдущих переговоров и Уиткоффа, и Кушнера обвиняли в том, что они оказывали давление скорее на Зеленского, чем на Путина. Могут ли США сделать что-то больше здесь? И как вы считаете, не сменил ли Трамп сейчас немного курс и не готов ли он теперь оказывать более сильное давление на Россию?
Таунсенд: На этот счет ведутся жаркие споры, и я не уверен, что сам Трамп знает ответ на этот вопрос. Но мы знаем, что Конгресс готовит законопроект о введении очень жесткого пакета санкций против России. Станет ли это само по себе сигналом для Путина о том, что его друг в Белом доме, возможно, уже не сможет помочь ему так, как мог бы год или два назад, — например, в плане давления на Зеленского? Если президент подпишет этот закон, это, безусловно, станет сигналом Путину.
Не знаю, сколько времени потребуется, чтобы Путин ощутил на себе последствия этих мер. Но они лягут в общую стопку проблем, с которыми ему придется разбираться. При этом очевидно, что Трамп впечатлен успехами Зеленского и его команды — как в использовании беспилотников, так и на поле боя. А мы знаем: Трамп любит победителей. Он не хочет ассоциироваться с проигравшими. Так что всё зависит от того, как Трамп будет оценивать ситуацию.
Он, образно говоря, отказался от сделки с Украиной по системам Patriot. Насколько я помню, он приостановил выделение помощи в размере 400 миллионов долларов. То есть он по-прежнему чинит препятствия. Вполне возможно, что отказ от сделки по ракетам Patriot стал результатом телефонного разговора с Путиным — но я точно не знаю. Но сейчас Трамп пытается играть на обе стороны. Ситуация уже не такая простая, как раньше, когда он рассуждал так: всё дело в Зеленском; я унижу его в Белом доме, задам ему жару, а потом мы поедем на Аляску, заключим выгодную сделку с Россией и начнем с ней сотрудничать. Те времена прошли. Теперь всё будет сложнее. А Трамп хочет оказаться на стороне победителя. Поэтому он и ведет игру на два фронта.
IAM: Мы приближаемся к 18-й годовщине вторжения России в Грузию, а вы занимали пост заместителя помощника министра обороны по Европе и НАТО в администрации Обамы — то есть уже после той войны. Хотелось бы вас спросить: совершили ли США и их европейские союзники ошибку, слишком быстро вернувшись к привычному формату отношений с Россией после окончания этой войны?
Таунсенд: Безусловно. Вы совершенно правы. Думаю, всё началось на саммите в Бухаресте в 2008 году, когда мы включили в коммюнике формулировку о том, что Грузия и Украина станут членами НАТО. Мы знаем, что Путин посылал сигналы: не делайте этого, это моя «красная линия» и так далее. Джордж Буш-младший отвечал: вы не можете указывать нам, что делать, а что нет; если они хотят вступить в НАТО — это их решение. На мой взгляд, именно тогда были заложены эти семена. А затем, как известно, спустя несколько месяцев произошло вторжение в Грузию. Оно случилось в переходный период, связанный с избранием Обамы. То есть на момент войны президентом был еще Джордж Буш-младший.
Реакция оказалась не такой, какой должна была быть. Почему? Не знаю. Но мы переживали финансовый кризис — это факт. И вот пришел Обама; его подход не предполагал жесткого давления на Путина — он сделал ставку на «перезагрузку» отношений с Россией. Мы все помним ту сцену с Хиллари Клинтон, Лавровым и красной кнопкой, на которой было написано совсем не то, что означало «перезагрузка» [на кнопке было написано «перегрузка»]. Так мы и начали действовать: вместо силового нажима попытались зайти с другой стороны.
Когда я вступил в должность заместителя помощника министра, мне не нужно было каких-то дополнительных сигналов, чтобы понять, куда именно движется Россия. В моем отделе мы перешли в режим полной боевой готовности в первый же день моего прихода — сразу после получения допуска к секретной информации. Я пришел в свой кабинет и сказал: нам нужно внимательно следить за Путиным. В НАТО я постоянно поднимал вопрос: чем мы здесь занимаемся? Нам нужно что-то делать с этим человеком.
В 2014 году, когда Россия вторглась в Украину, мы как раз находились в процессе вывода американских войск из Европы. Помню, как на одном из совещаний я буквально кричал на присутствующих: “Читайте газеты — они только что вторглись в Крым! Почему мы собираемся закрывать базы в Европе?”
На мой взгляд, тогда произошел серьезный сбой в понимании того сигнала, который несло в себе вторжение в Грузию. В последующие годы нам следовало предпринять те шаги, которые мы реализуем только сейчас, — и сделать это нужно было очень быстро, чтобы подготовить НАТО к сдерживанию России. А когда случился Крым, нам нужно было действовать максимально решительно и активно, чего мы не сделали. Поэтому я твердо убежден: обе администрации проявили недостаточно жесткости.
IAM: Не могу не спросить: вы же были частью той администрации. Как вы думаете, почему ваш сигнал не нашел отклика у вашего руководства?
Таунсенд: Одна из причин заключалась в том, что я занимал должность заместителя помощника министра обороны. Это не то место, где принимаются ключевые решения, — это кабинет, где готовятся аналитические материалы и брифинги. Я открыто высказывал свою позицию по этому вопросу. Помню, как один из начальников сказал мне: «У меня есть дела поважнее, чем Россия». Было ощущение, что Россия — страна второго сорта. Казалось, что они ни на что не способны. Кроме того, нас беспокоил Китай. Вспомните, тогда провозгласили «разворот» — разворот в сторону Китая, — и мы переключали внимание именно на это, отходя от прежних приоритетов. Лично меня, пожалуй, воспринимали как «динозавра холодной войны». Я был старше большинства коллег, поэтому меня считали человеком той эпохи и относились как к человеку, кто не верит в высокие технологии, позволяющие якобы одолеть Россию, даже не напрягаясь.
Но ко мне в кабинет постоянно приходили представители стран Балтии и Польши. Я получал более чем достаточно данных от стран, с которыми работал, указывавших на то, что ситуация очень серьезная. В конечном счете потребовалось вторжение в Крым, чтобы начать создание сил быстрого реагирования и осознать необходимость таких мер. Я воспользовался этой ситуацией и пробивал через бюрократические инстанции — вплоть до президента — решения, направленные на то, чтобы остановить вывод американских войск.
Помню случай, когда мы боролись, но проиграли: речь шла о выводе бригады вертолетов. Сначала их вывели из Германии, а уже на следующий день нам пришлось искать им замену, так как они снова понадобились из-за действий России. То есть так все и происходило: вывод войск из Европы из-за финансовых трудностей и тому подобных причин, затем действия России, а следом — попытки вернуть наши войска обратно. И да, я мог бы сказать: «А я же говорил!», но не уверен, что это было воспринято правильно.
IAM: Джим, огромное спасибо, это был очень интересный разговор по самому широкому кругу проблем.
Таунсенд: Мне приятно вспомнить те дни, но одновременно и поговорить о том, что происходит прямо сейчас, ведь всё это взаимосвязано. Ещё в 1990-х были посеяны семена, которые дают пышные всходы сегодня — и в Европе, и в войне с Ираном, и во всём остальном. Так что прошлое оказалось прелюдией к тому, что происходит сейчас.
