Украина приближается к пятой зиме полномасштабной войны с Россией, и Катерина Бондарь, старший научный сотрудник Центра стратегических и международных исследований (CSIS) и бывший советник правительства Украины, отмечает, что атаки беспилотников на украинские города стали более изощренными и практически непрерывными.
Сейчас Россия комбинирует медленные дроны типа «Шахед» с более скоростными реактивными беспилотниками и ракетами, запуская их волнами, достаточными для истощения украинской противовоздушной обороны.
В России осознают, что не могут победить на поле боя, поэтому пытаются разрушить Украину изнутри, нанося удары по ее экономике, логистике и энергосистеме, а также оказывая психологическое давление на население, говорит Бондарь. Ее выводы свидетельствуют о том, что российские «Герани» проходят крупное технологическое обновление примерно каждые 90 дней. Около 70% электроники в российском вооружении произведено западными компаниями и попадает в Россию через третьи страны, утверждает эксперт.
Эта же цепочка поставок, уверена Бондарь, объясняет и патовую ситуацию. Россияне и украинцы, по ее словам, «едят из одной кормушки», закупая одни и те же китайские комплектующие и собирая одинаковые беспилотные аппараты, поэтому ни у кого нет преимущества. Она называет Китай одним из главных бенефициаров, поскольку поступающие заказы демонстрируют ему, на что есть спрос и как развиваются технологии. По ее мнению, США, которые не позволяют использовать китайские детали для нужд своей армии, вынуждены строить собственную промышленную базу с нуля — эту задачу она называет выполнимой, но требующей времени и инвестиций.
Бондарь также дает оценку украинским дронам-перехватчикам, называет программу Пентагона по беспилотникам лишь частичным решением, заявляет об отсутствии единства в ответных действиях Европы и ожидает, что следующий крупный сдвиг в войне беспилотников повлечет их автономность.
Это интервью, записанное 28 октября 2026 года, было отредактировано и сокращено для большей ясности.
Картлос Шарашенидзе, Independence Avenue Media: Катерина, Украина на пороге пятой зимы полномасштабной войны с Россией. Что вас больше всего беспокоит в последней волне атак беспилотников?
Катерина Бондарь, старший научный сотрудник Центра искусственного интеллекта Вадхвани при Центре стратегических и международных исследований (CSIS): Атаки беспилотников, безусловно, участились, стали более изощренными и фактически непрерывными — особенно в крупных городах, таких как Киев, Одесса, Днепр, Харьков, по сути, во всех крупных городах Украины.
Сейчас россияне применяют еще более широкий спектр систем и комбинируют различные виды вооружений. Раньше это были обычные медленные дроны. Теперь их сочетают с реактивными беспилотниками, которые намного быстрее, и, разумеется, эти удары комбинируются с крылатыми и баллистическими ракетами. Все эти атаки носят массовый характер, они очень масштабны, а значит, истощают украинскую противовоздушную оборону, и перехватывать некоторые из летящих целей становится крайне сложно. Отчасти это связано с новыми техническими вызовами, такими как возросшая скорость дронов, но также и с нехваткой ракет-перехватчиков по политическим причинам.
IAM: Давайте сделаем шаг назад и посмотрим, как мы к этому пришли. Россия начала применять дроны «Шахед» иранской разработки еще в 2022 году, а теперь производит собственные версии под названием «Герань». Насколько сегодняшние «Герани» отличаются от тех ранних «Шахедов»?
Бондарь: Россияне придерживаются весьма стратегического подхода к беспилотникам типа «Шахед» / «Герань». Да, они действительно закупили у Ирана технологию дрона типа «Шахед», но с тех пор локализовали производство немалого числа комплектующих, а многие из них заменили российскими системами.
Они создали отдельные производственные линии для систем этого типа, фактически две. Одна, о которой все говорят, находится в Алабуге [в Татарстане], а другая — в Ижевске [в Удмуртии]. Это две параллельные производственные линии, что также дает свои преимущества.
Но они работали над различными элементами системы и продолжали модернизировать и совершенствовать их в ответ на улучшения с украинской стороны: развитие средств радиоэлектронной борьбы, совершенствование тактики ПВО, расширение масштабов украинской противовоздушной обороны.
Главное, критически важное направление, которое усовершенствовали россияне, — это система связи. Это крайне важно, поскольку когда украинцы развили средства РЭБ и научились глушить сигнал между дроном и оператором в России, аппарат становился неуправляемым. Система связи имеет решающее значение. Навигационная система также критически важна, чтобы беспилотник мог ориентироваться в пространстве, понимать, где он находится, и следовать по заданному маршруту и траектории.
Россияне занимались не только технологическими разработками, но и тактическим применением. Поначалу дроны летели по прямой — их траектория была ровной и весьма предсказуемой. Перехватывать их было проще. Затем они начали поворачивать и маневрировать. Потом они изменили высоту полета, поскольку раньше летали довольно низко, и их можно было просто сбить из пулемета.
Однако в ответ на увеличение числа украинских подразделений ПВО и мобильных огневых групп россияне начали запускать эти беспилотники на больших высотах, куда пулеметный огонь не доставал, а на цель они просто пикировали.
Это постоянная игра в кошки-мышки. К сожалению, это война, а не игра, но именно так рождаются инновации, так идет модернизация. Каждая сторона придумывает что-то новое и контрмеры в ответ на новые шаги противника.
Наш анализ показал, что цикл модернизации — крупное технологическое обновление с российской стороны — происходит каждые 90 дней. Каждые три месяца мы видим серьезное усовершенствование системы.
IAM: В какой степени эти усовершенствованные «Герани» меняют ситуацию для России на поле боя? Насколько важен этот технологический рывок для ее военных усилий?
Бондарь: Я считаю, что это серьезное усовершенствование и важнейшая система вооружений, на которую делает ставку Россия, поскольку сейчас там осознали, что не могут победить на поле боя. Россия не способна захватить страну в ходе конвенциональной войны.
Они изменили свою военную стратегию, перейдя к разрушению страны изнутри — уничтожению ее экономики, логистики, транспортной системы, энергосистемы, а также к оказанию огромного психологического давления на население. Когда ты постоянно живешь под атаками, трудно не впасть в депрессию, и это очень сильно влияет на людей.
Беспилотник «Шахед» — теперь они называются «Герань», это российская версия «Шахеда» — одна из главных, критически важных систем вооружений в этой новой стратегии. Именно поэтому Россия также сделала ставку на массовое производство, ведь один беспилотник погоды не делает. Но если производить их в больших количествах и запускать волнами, вот тогда мы видим огромную разницу.
IAM: Что требуется России для массового производства этих беспилотников? Западные санкции ведь должны осложнять их разработку и выпуск во время войны, верно? Кто помогает России с технологиями и комплектующими, и что из этого она способна производить самостоятельно?
Бондарь: Сложно сказать, какую долю Россия на самом деле производит самостоятельно, поскольку это соотношение постоянно меняется. Как вы справедливо заметили, санкции должны работать, но, к сожалению, мы видим, что почти 70% комплектующих в российских системах вооружений, включая детали «Гераней», поступают из-за рубежа.
Значительная часть идет из Китая. Изначально это был Иран, так что они собирали их из иранских деталей, затем подключился Китай. Но самые критически важные компоненты, отвечающие за навигацию, связь и работу всей системы, — это электронные микросхемы, и все они поступают с Запада.
Мы видим, что почти 70% электроники и устройств памяти произведено западными компаниями. Речь идет о компаниях со штаб-квартирами в США, Швейцарии, Японии. Это серьезная проблема. Однако это не означает, что сами страны поставляют продукцию напрямую в Россию. Как вы упомянули, существуют государства, которые помогают обходить санкции, и это преимущественно постсоветские страны. Многое идет через Гонконг, а также через союзников России в Центральной Азии и на постсоветском пространстве, таких как Казахстан и Туркменистан, а также при содействии Китая.
IAM: Украина заявляет, что ей удается все эффективнее сбивать некоторые из более скоростных реактивных беспилотников. Какие методы начинают приносить результат? Меняют ли ситуацию новые дроны-перехватчики?
Бондарь: Украина пытается вырабатывать самые разные решения. Это не значит, что страна сосредоточена только на одном варианте, таком как беспилотники или дроны-перехватчики, поскольку здесь работает западная модель инноваций: существует множество компаний, множество стартапов, и каждый предлагает собственную разработку. По сути, это напоминает свободную рыночную конкуренцию, что дает преимущество, так как появляется гораздо больше идей, креативности и инноваций. Думаю, то, что сработает лучше всего, Украина просто начнет массово закупать и выпускать.
И, конечно, одно из главных направлений — это дроны-перехватчики: квадрокоптеры, способные летать быстрее, но, к сожалению, недолго из-за ограничений емкости аккумуляторов. Однако украинцы также экспериментируют с реактивными перехватчиками: та же технология, но в меньшем масштабе, и ее стараются удешевить, поскольку в этой войне цена также играет решающую роль, когда речь идет о массовом и крупносерийном производстве.
Так что мы говорим о разных типах дронов-перехватчиков. Есть и такие инновационные разработки, как малогабаритные ракеты, которые компании также пытаются сделать компактнее и дешевле, чтобы они были сопоставимы по стоимости с самой целью. Нельзя перехватывать дрон «Шахед» стоимостью 50 000 долларов ракетой за 3 миллиона долларов.
Есть и новые разработки — возможно, не совсем новые, но они начинают поступать в эксплуатацию, — такие как лазерные системы и другие комплексы, которые я пока не хочу обсуждать. Но я думаю, что мы не найдем какого-то одного-единственного решения. Это также будет комбинация различных технологий, развернутых, возможно, эшелонированно или совместно, однако найти одно переломное средство или универсальный рецепт сложно. Мне не нравятся эти слова, но именно этого ждут многие. Не думаю, что нечто подобное появится в ближайшее время, однако различные сочетания перехватчиков и средств противовоздушной обороны, вероятно, решат эту проблему, и я надеюсь, довольно скоро.
IAM: При этом Украина добилась впечатляющих успехов с помощью собственных беспилотников, включая удары в глубоком тылу России. Вы упомянули различия между украинской и российской беспилотной отраслями. В Украине над созданием дронов работают небольшие семейные компании. Если смотреть шире, как Украине удалось нарастить свой беспилотный потенциал за время войны и в каком направлении, на ваш взгляд, его развитие пойдет дальше?
Бондарь: Думаю, мы увидим консолидацию украинской оборонной промышленности, поскольку, как вы справедливо заметили, у нас очень много производителей. С одной стороны, это дает выбор инноваций и технических решений, но с другой — никто не может масштабировать производство. Когда производителей так много, военные не могут закупать одинаково крупные партии у каждого.
Именно поэтому компании уже начали объединяться друг с другом.
Кроме того, мы увидим межвидовую консолидацию: это означает, что компании, выпускающие воздушные дроны, вероятно, будут покупать производителей наземных или морских систем. Это позволит им создавать комплексы для межсредовых операций, обеспечит совместимость этих систем, позволит им обмениваться данными и действовать сообща в рамках одной задачи.
Так что, полагаю, эта тенденция уже наметилась. Думаю, в ближайшем будущем она лишь ускорится.
Все движется к роботизированному, управляемому машинами будущему, где мы будем наблюдать все больше автономных операций в различных средах.
IAM: Вы говорили, что в случае с Россией серьезное усовершенствование происходит каждые 90 дней. Каков цикл технических обновлений у Украины?
Бондарь: Думаю, говорить о каком-то среднем цикле модернизации крайне сложно, поскольку системы очень разные. Если взять квадрокоптер, FPV-дрон — этот небольшой беспилотник — и сравнить его со средствами дальнего поражения или ракетой, которую разрабатывает Украина, то это совершенно разные системы.
Даже если говорить о малых системах, которые кажутся проще и легче поддаются изменениям: если посмотреть на сам квадрокоптер, он не менялся с самого начала войны или с тех пор, как пришел из индустрии гонок на дронах.
Поэтому сказать трудно.
Я бы сказала, что эту конкуренцию и цикл обновлений следует сузить до конкретных направлений, где действительно происходят инновации — например, до систем связи: оптоволоконных дронов, радиосвязи, технологий смены частот, использования Starlink для обеспечения связи. Все упирается в связь и в поддержание контакта между дроном и оператором, и именно здесь мы наблюдаем активные эксперименты, а не в аэродинамической конструкции.
Поэтому, думаю, нам следует рассматривать разные типы беспилотников, и назвать какой-то средний цикл инноваций крайне сложно. Это происходит быстро, и сроки варьируются от пары недель, когда речь идет об обновлении программного обеспечения, до полугода или года, если говорить о действительно более сложных системах, где аппаратная часть сочетается с программной, и так далее.
IAM: Возвращаясь к теме Китая: вы упомянули его роль в помощи России с производством этих беспилотников. Но Китай также учится у обеих сторон в этой войне. Какие главные уроки он для себя извлекает и как использует их для совершенствования своих вооруженных сил и беспилотных технологий?
Бондарь: Мы должны понимать, что то, чему Китай учится и что пытается внедрить, зависит от его текущей военной стратегии. Именно она все определяет.
Что мы видим: они работают над беспилотными системами, пытаясь решить собственные задачи с помощью этого технического решения. Под этим я подразумеваю, что исторически китайская армия была ориентирована прежде всего на сухопутные силы. Сейчас же они стремятся создать объединенные вооруженные силы, где сухопутные войска могут взаимодействовать с военно-воздушными и военно-морскими силами. Это один из главных вызовов для Китая, и он использует беспилотные системы, развертывая их в различных средах, чтобы сформировать такие объединенные силы. Это во-первых.
Во-вторых, что для них совершенно очевидно — это масштабы производства и серийный выпуск всех типов беспилотных систем. Здесь они понимают, что обладают колоссальным преимуществом, поскольку соответствующая промышленная база у них уже создана.
Однако они также осознают, что их соперники, вероятнее всего, попытаются найти асимметричные ответы, поскольку никто не способен конкурировать с Китаем в массовом производстве. Поэтому они стараются разрабатывать средства противодействия беспилотным системам, также рассчитанные на массовое применение, или же пытаются спрогнозировать, каким может быть ответ Запада на серийный выпуск и массовое развертывание дронов, чтобы быть к этому готовыми.
Что у Китая получается особенно хорошо — так это напрямую преобразовывать увиденное в действия: не просто анализировать извлеченные уроки, а сразу же внедрять их. Мы видим, как инновационные тактические приемы, еще недавно появившиеся на поле боя, напрямую отрабатываются во время их учений и тренировок.
Они проводят совместные учения с россиянами и перенимают у них опыт. Они используют увиденные подходы — не только технологии, но и тактику — и стараются обновлять свою военную доктрину. Они понимают, в чем заключаются их слабые стороны с точки зрения крайне жесткой иерархической структуры вооруженных сил, и также пытаются понять, что с этим можно сделать. Они осознают, что в случае конфликта им потребуется гораздо большая гибкость.
Так что китайцы подходят к этому вопросу весьма стратегически. Их преимущество заключается в способности быстро переходить от наблюдений к практике. К сожалению, именно этого нам здесь, на Западе, не хватает.
IAM: Позвольте спросить вас о беспилотной стратегии США. Но прежде чем перейти к этому: около двух недель назад вы присутствовали на конференции Ассоциации армии США в Вашингтоне, где, если я правильно помню, министр обороны Пит Хегсет заявил, что американские военные многому научились у Украины, однако не могут перенять все, что она использует, из-за задействованных в этих системах китайских комплектующих. Мы также видим китайские детали в российских дронах. Что это означает для Китая и что — для США?
Бондарь: Для Китая это означает, что он — один из главных бенефициаров этой войны, поскольку, как говорят и россияне, и украинцы, они «едят из одной кормушки». По сути, они закупают одни и те же комплектующие и собирают одинаковые беспилотники из китайских деталей. Именно поэтому на поле боя сложилась такая патовая ситуация: ни у кого нет преимущества, так как все используют технологии одного и того же уровня.
Что Китай из этого выносит и какую выгоду получает: по объемам закупок и этим заказам они видят, что именно применяется, что заказывается и на что есть спрос. Они могут проводить полноценный анализ, получают огромный массив данных и способны прогнозировать — по крайней мере, видеть более ясную картину того, какие технологические компоненты востребованы и в каком направлении идут усовершенствования. Ведь это не односторонний процесс, когда украинцы и россияне просто скупают то, что производят китайцы. Они размещают индивидуальные заказы, запрашивают доработанные комплектующие, немного измененную конструкцию — и это дает Китаю колоссальный объем информации о том, как эволюционируют и развиваются технологии.
В то же время у Соединенных Штатов такой возможности нет, однако совершенно ясно и очевидно, что нельзя зависеть от Китая. Именно поэтому действуют все эти ограничения: никаких китайских комплектующих и ничего китайского в американской армии. Что, безусловно, имеет смысл, но в то же время ставит перед вооруженными силами США новую задачу, поскольку для ведения войны этого нового типа приходится выстраивать военно-промышленную базу с нуля.
Я не говорю, что это невозможно. Это возможно и выполнимо. Это просто требует времени, значительных инвестиций и предельно прагматичного подхода к тому, что именно, в каких объемах и масштабах необходимо производить.
Таким образом, это серьезный вызов для американской промышленности в целом и для вооруженных сил США. Но, возможно, пришло время переосмыслить независимость с точки зрения комплектующих, производства и сырья, их происхождения, а также перестроить цепочки поставок для укрепления как национальной, так и экономической безопасности.
Так что это стресс-тест для обеих экономик, показывающий, кто на каких позициях находится, и, по сути, дающий возможность понять, что именно необходимо усовершенствовать, чтобы стать более независимыми и защищенными.
IAM: Не могли бы вы рассказать подробнее о новой программе Пентагона «Доминирование дронов» (Drone Dominance)? Каковы ее цели, как она устроена и насколько опыт Украины изменил подход США к разработке беспилотников сегодня?
Бондарь: Прежде всего, само появление этой программы уже является результатом войны в Украине, поскольку раньше никому даже в голову не приходило, что нам потребуются беспилотники в таких масштабах. Она существует, она появилась — и это уже большое достижение.
И да, у нее довольно солидный бюджет. По меркам американской армии, возможно, это не так уж и много — около миллиарда долларов, — но все же это посылает промышленности сигнал о том, что Министерству войны это действительно необходимо.
Цель программы — и это самое важное — фактически начать массовые закупки беспилотников, но я бы сказала, что она решает проблему дроновой войны и интеграции беспилотников в вооруженные силы лишь частично. Это частичное решение, поскольку просто закупить систему недостаточно. Нужно уметь ею пользоваться, нужны обученные операторы, подготовленные войска, необходимо менять структуру подразделений, обновлять доктрину, тактику, систему обучения, техническое обслуживание — множество вещей, которые выстраиваются вокруг самой системы.
И именно в этом плане программа несколько отстает, поскольку она нацелена лишь на закупку комплексов и их распределение внутри вооруженных сил, между различными родами войск. Но она не решает вопроса о том, что происходит дальше.
Без этого данные беспилотники никогда не трансформируются в преимущество на поле боя, потому что сейчас это просто техника, которая лежит нераспакованной в коробках. Я знаю, что Министерство войны пытается решить эту проблему, создав оперативную группу Task Force Easy. Буквально пару недель назад я слышала официальное объявление об этом, и, судя по всему, она нацелена именно на решение задач по интеграции, что является хорошим знаком.
Так что, полагаю, мы движемся в верном направлении, но пока несколько разрозненно. У нас есть различные инициативы, которые необходимо согласовать между собой, и нам следует четко понимать, куда мы идем.
IAM: А как обстоят дела в Европе? Насколько успешно европейские страны используют весь этот опыт Украины и ее разработки для создания собственных беспилотников и укрепления своей обороны?
Бондарь: Вы задали мне сложный вопрос, поскольку, прежде всего, мне трудно говорить о Европе как о едином целом: в этом вопросе у нее нет единства. Все, по крайней мере на словах, осознают угрозу и понимают необходимость действий, однако на практике мы видим совершенно разные шаги в разных странах — одни действуют более решительно, другие менее. Полагаю, это зависит от удаленности от России и от реального поля боя: чем дальше страна находится, тем меньше она обеспокоена. Но я не хочу обобщать.
В общих чертах мы видим, что Европа увеличивает оборонные расходы. Однако то, как эти траты конвертируются в реальные закупки или развитие оборонно-промышленной базы, насколько она независима от США и как решается вопрос интеграции систем в войска, — все это сильно различается от страны к стране.
Я бы отметила, что лидерство в этом процессе, пожалуй, берет на себя Германия, поскольку там появляется множество стартапов. Некоторые из них уже стали по-настоящему крупными игроками и присутствуют в Украине, что крайне важно, ведь для разработки эффективных систем необходимо напрямую внедрять уроки, извлеченные в ходе боевых действий. Эти компании уже выходят и на американский рынок. Именно в Германии я вижу наиболее динамичную экосистему оборонных стартапов.
Однако в других странах, например в Польше, а также в Эстонии, работа идет очень активно. Правительства этих государств занимаются устранением бюрократических барьеров для оборонной промышленности.
Сказать в среднем, что происходит в Европе, действительно сложно. Я вижу, что Европа движется в сторону модернизации своей обороны за счет увеличения расходов и развития экосистемы стартапов, но я по-прежнему не вижу по-настоящему решительного намерения перестраивать сами вооруженные силы. А именно это и является главным.
К сожалению, я полагаю, что в той или иной форме, виде или проявлении вся Европа уже находится в состоянии войны с Россией. Это может быть гибридная война, но это уже война, и не все это осознают.
Когда страна находится в состоянии войны, чтобы обладать такой же устойчивостью, как украинцы в широком смысле этого слова, необходимо работать не только с армией — это должна быть инициатива, охватывающая все общество. Как мы видим на примере Украины, война затрагивает не только тех, кто сейчас в окопах на передовой. Она касается всего общества, и ее последствия ощутит на себе каждый.
Думаю, Европе следует отнестись к этой угрозе со всей серьезностью и начать готовить свои общества к тому, чтобы быть устойчивыми, осведомленными и готовыми к любому сценарию эскалации и развития этой ситуации.
IAM: Какие возможности беспилотники открывают для небольших стран, если говорить об укреплении их обороноспособности? И, опираясь на опыт Украины, с чего им следует начать — во что инвестировать и как выстраивать подготовку своих войск?
Бондарь: Опять же, знай кто-нибудь идеальный рецепт или безупречную инструкцию по противостоянию превосходящему противнику, думаю, ситуация вообще не дошла бы до нынешней точки. Тем не менее существуют выводы, уроки этой войны, которые можно извлечь, и конкретные шаги, которые государства способны предпринять.
Они определенно могут подать сигнал своим стартапам, гражданским инженерам — неважно, как именно их называть. Необходимо задействовать интеллектуальный потенциал собственного населения и приступать к разработке решений нового типа. Мы уже видим, что именно работает и в чем есть потребность.
Во-вторых, что касается непосредственно военной составляющей, армиям следует проводить учения и тренировки: когда у вас нет реального боевого опыта, максимально приблизиться к нему позволяют учения с привлечением подразделений условного противника (OPFOR), учебные противостояния «красных» и «синих» и тому подобные форматы. Это дает опыт, максимально приближенный к реальным боевым условиям, чтобы в случае начала конфликта войска не были застигнуты полностью врасплох.
Полагаю, элемент подготовки критически важен, поскольку он формирует все — от конкретных навыков до образа мышления, и люди начинают адаптироваться и воспринимать подобные действия как норму.
Также необходимо готовить общество и общественное мнение к потенциально возможной ситуации, когда может произойти то или иное нападение. Удар может выражаться не только в прорыве танков через границу. Это может быть кибератака на критическую инфраструктуру, в результате которой все просто отключается: пропадает электричество, отопление — и это фактически разрушает экономику страны изнутри.
Что людям следует делать, как им следует реагировать? Очень многое зависит именно от этой первой реакции. Именно это мы увидели в Украине. Украинцы не сдались — да, часть из них покинула страну, что вполне объяснимо, но украинцы начали сражаться и оказывать сопротивление. Это не должно быть исключением, это должно стать правилом для любой страны, любой нации, которая хочет оставаться свободной и независимой.
IAM: Самый последний вопрос: за каким направлением в развитии дроновой войны вы будете следить наиболее пристально в течение следующего года и почему?
Бондарь: Полагаю, тенденция, за которой все наблюдают и пытаются следовать, — это движение в сторону автономности. Под автономностью я подразумеваю независимость от каналов связи, независимость от любой внешней помощи в определении своего местоположения — то есть от GPS и систем позиционирования.
Беспилотники будут становиться все более автономными. Это означает, что вы сможете просто поставить им задачу, и они отправятся выполнять миссию без какого-либо участия оператора, внешней поддержки или устойчивого соединения.
Это касается самих аппаратов, но есть и еще один важный аспект — то, как вы управляете этими беспилотниками и применяете их. Здесь мы подходим к программному обеспечению, которое позволяет это делать. Это системы боевого управления и осведомленности о тактической обстановке, к которым подключен каждый дрон. Прежде всего вы получаете от них информацию, но также можете управлять ими с помощью этого программного обеспечения.
Такая система также может стать более автономной, когда решения принимаются ИИ-агентами, а информация анализируется автоматически. Не имеет значения, реализовано ли это на базе искусственного интеллекта или просто алгоритмов, но это ускоряет процесс, ускоряет принятие решений и в конечном итоге способно перевести боевые действия в полностью автономный режим — когда автономное принятие решений сочетается с автономными системами, исполняющими принятые решения.
Это немного пугает, но для Украины, например, это вопрос выживания. Возможно, именно это даст украинцам перевес и преимущество, способное изменить расклад сил на поле боя. Посмотрим, как будет развиваться ситуация, но очевидно, что именно это направление станет определяющим в следующем году.
