В России начала работу Государственная дума нового созыва — нижняя палата парламента, в которой партия «Единая Россия» Владимира Путина получила рекордное конституционное большинство. По данным Центральной избирательной комиссии, «Единая Россия» набрала почти 58% голосов, заняв 349 из 450 мест. Явка избирателей составила 60% — самый высокий показатель с 2011 года.
Голосование, проходившее с 18 по 20 сентября и предварявшееся многомесячной агитационной кампанией в государственных СМИ, состоялось без участия реальных оппозиционных партий (так, в августе к выборам не допустили «Яблоко» — единственную партию, выступающую против войны) и без международных наблюдателей. В голосовании также приняли участие жители четырех украинских областей, частично оккупированных и незаконно аннексированных Россией в 2022 году.
По словам Эллы Памфиловой, 46 депутатов — это люди, принимавшие участие в войне России против Украины.
Однако спустя неделю после этих выборов, проходивших под жестким контролем властей (анализ Радио Свобода указывает на значительные фальсификации в пользу «Единой России»), Independence Avenue Media попыталось разобраться, что же на самом деле означают эти результаты — и означают ли они хоть что-то.
Президент России Владимир Путин представил итоги голосования как мандат от общества на продолжение войны против Украины — и это несмотря на трудности российской армии с прорывом линии фронта, удары Украины глубоко вглубь российской территории и растущие финансовые проблемы в российской экономике.
Но так ли это на самом деле? Если нет, то ради чего проводились выборы? И что должно произойти, чтобы общественное мнение по поводу войны существенно изменилось?
Эти вопросы обсудили 22 сентября в рамках дискуссии «Взгляд в будущее», организованной Институтом Кеннана при Центре Вильсона, политолог из Колумбийского университета и автор книги «Слабый сильный лидер» Тимоти Фрай, соавтор книги «Путин против народа» Сэмюэл Грин из Королевского колледжа Лондона и Мария Липман из Института Кеннана.
Какой сигнал должны были дать эти выборы?
По мнению Фрая, эти выборы должны были послать четкие сигналы — причем не только от Путина российским гражданам, но и от общества самому Путину. Однако, в отличие от демократических выборов, они, как отмечает эксперт, дают крайне мало информации о самом российском обществе:
“На этот раз Путин, судя по всему, гораздо активнее склонял чашу весов в пользу «Единой России». Возможно, он воспользуется этим результатом, чтобы обосновать необходимость увеличения расходов на войну и потребовать от населения новых жертв.
Эти выборы посылают целый ряд сигналов: самому Путину — о том, каких усилий стоит добиться такого результата; элитам, потенциально готовым бросить вызов Путину и пытающимся понять, какая часть поддержки реальна, а какая — лишь следствие запугивания и принуждения; а также широкой общественности — людям, которые оглядываются вокруг и думают: «Итак, “Единая Россия” получила около 58% голосов — примерно этого я и ожидал?»
Думаю, эти выборы больше говорят нам о российском государстве, чем о российском обществе, — а ведь обычно на выборах всё происходит иначе. Как правило, мы не знаем наверняка, что думает общество, и именно поэтому проводим выборы. В данном же случае это был, по сути, референдум о российском государстве и о его способности обеспечить такой результат.”
Грин добавляет, что сам факт приведения в действие бюрократической машины государства служит мощным сигналом для элит, которые могли бы задуматься о том, чтобы бросить вызов Путину:
“Чтобы обеспечить фальсификации такого масштаба, необходимо задействовать весь бюрократический аппарат — на всех уровнях системы и по всей стране. Это демонстрирует, что система по-прежнему настроена на Путина и будет работать в его интересах, невзирая на любые опасения, существующие в обществе.
Кроме того, это несет элитам очень важный сигнал: любой, кто решит бросить вызов Путину, должен будет предложить что-то более весомое. По сути, он говорит: «У меня есть личная связь с 60% из 140 миллионов россиян». Любому претенденту на власть придется попытаться разрушить эту связь и изменить эту арифметику. А это задача потенциально очень сложная. Возможно, не настолько трудная, какой он хочет ее представить, но все же — потенциально сложная.
Можно ли изменить общественное мнение о войне — и о Западе?
Грин утверждает, что Путин так и не предложил российскому обществу никакого видения будущего. Это стало опасным, поскольку людям теперь трудно даже «представить», как именно должна выглядеть победа России в войне с Украиной:
“У меня нет данных опросов на этот счет, да и я сам не могу вообразить, как это выглядело бы, но я вижу это по результатам фокус-групп, которые мы проводим совместно с российским коллегой: людям становится все труднее представить себе победу. Думаю, это грозит стать серьезной проблемой для Кремля. Раньше, если вы считали, что России необходимо одержать победу в этой войне, можно было сформулировать различные варианты того, как она могла бы выглядеть. Сейчас же людям это дается с большим трудом.
Путин преуспел в создании ситуации такого «отсутствия будущего». Он так и не предложил российскому обществу реального видения того, каким будет будущее после войны.
И сейчас, мне кажется, людям действительно сложно представить себе хоть какое-то благополучное будущее после окончания боевых действий. В какой-то момент Кремлю, вероятно, придется определиться с исходом войны, и какой бы вариант ни был выбран, власти смогут «продать» его обществу. А вот что они точно не смогут «продать», так это нынешнее положение дел — бесконечное продолжение того, что происходит сейчас.”
Тревога растет, но достаточно ли этого, чтобы преодолеть апатию в обществе?
Липман отмечает, что даже государственные социологические службы фиксируют рост тревоги среди населения:
“Существует один вопрос — его задает не независимое агентство, а государственная социологическая служба, — касающийся настроений окружающих. Этот вопрос задают еженедельно. Людей спрашивают о том, какое настроение преобладает у окружающих: спокойствие или тревога. В последние месяцы — пожалуй, еще с весны — мы видим, что люди чаще говорят о «тревоге», чем о «спокойствии». До этого, на протяжении многих месяцев и даже лет, ситуация была иной.”
Фрай полагает, что обществу, возможно, будет проще принять идею урегулирования конфликта с Украиной путем переговоров, чем идею мобилизации:
“Один из аспектов, который крайне сложно уловить в ходе социологических исследований, — это готовность нести издержки. Часто при анализе результатов опросов складывается впечатление, что настроение людей таково: «Да, я поддерживаю эту войну, но только не просите меня чем-либо жертвовать ради победы». Мы проводили исследования с использованием гипотетических кандидатов, занимающих разные позиции по вопросу войны — еще в 2023 году мы выяснили, что кандидаты, предлагавшие начать переговоры с Украиной, нисколько не теряли в рейтинге, тогда как кандидаты, выступавшие за частичную мобилизацию, лишались значительной части гипотетической поддержки. Это многое говорит о глубине поддержки войны со стороны населения.”
Грин отмечает, что Кремль уже не раз оказывался на грани того, чтобы переступить черту терпения общества, но, судя по всему, знает, когда нужно отступить:
“Власти неоднократно подходили к той черте, за которой жизнь людей становится тяжелее. Частичная мобилизация осенью 2022 года действительно усложнила жизнь. Но государство отступило. Ограничения в интернете, введенные в преддверии выборов, также явно затрудняли жизнь. Мало того, что не знаешь, где найти бензин для машины, так еще у тебя отбирают и тот ресурс, с помощью которого ты можешь выяснить, где этот бензин достать. И снова Кремль подходит к этой черте, а затем отступает, поскольку не хочет оказаться в ситуации, когда он станет не просто неприемлемым, а нелегитимным.
Российское общество — это безусловно важный фактор в этой войне, поскольку оно позволяет российскому правительству делать всё, что тому вздумается (пусть и с определенными оговорками). Поэтому для меня ключевой вопрос о будущем звучит так: что должен сделать Кремль, чтобы сломать эту ситуацию? Думаю, ему пришлось бы начать гораздо активнее вмешиваться в жизнь граждан.”
Фрай считает, что потребуется некоторое сочетание событий — на фронте, в экономике и в государственной машине, — которые заставят людей «очнуться»:
“Апатия и глубокая тревога, не подкрепленная возможностью хоть как-то повлиять на происходящее, внешне неразличимы. Они выглядят совершенно одинаково. И я думаю, что многие россияне внимательно следят за происходящим.
Не будет какого-то одного события, которое внезапно заставит людей очнуться. Потребуется сочетание факторов: продолжающийся экономический спад, затяжные бои, проблемы в системе управления (например, если зимой пропадет отопление и люди замерзнут — то есть ситуация, в которой вину можно будет прямо возложить на чиновников) в совокупности с усталостью от Путина и от войны, экономической неопределенностью и мрачными ожиданиями. Только такое сочетание событий может позволить скрытому недовольству — которое, на мой взгляд, мы хорошо фиксируем в ходе опросов — обрести политический голос.”
